Нелюбимый композитор Чайковского
В. Д. Замирайло
Бетховен, посвятив свое сочинение Наполеону, консулу Республики, в гневе разрывает его, узнав, что тот провозгласил себя императором
Иллюстрация к книге Н. Д. Кашкина о Л. ван Бетховене
Фототипия
Москва, [ок. 1900]

Российский национальный музей музыки

Пётр Ильич Чайковский, кроме собственно творческого наследия, оставил обширный корпус писем, дневников, интервью и музыкально-критических статей, зафиксировавших его мысли по самым разным вопросам. Закономерно, что одно из центральных мест в размышлениях композитора принадлежало музыкальному искусству. Трудно найти заметную фигуру мировой музыкальной культуры, которая бы не получила более или менее развёрнутую характеристику Чайковского. В поле его внимания находилось несколько веков музыкальной истории, а из отзывов композитора мы можем узнать его суждения о сотнях музыкантов, от итальянского мастера XVI века Джованни Пьерлуиджи да Палестрины до младших современников Чайковского — Сергея Рахманинова, Густава Малера и Рихарда Штрауса.

Высказываться о музыкальном искусстве и его творцах было для Чайковского необходимо. Тем самым он проговаривал и ещё чётче уяснял основы своей деятельности, отмечал достоинства и недостатки того или иного явления, произведения или автора, обозначал определённые ориентиры для самого себя. Пожалуй, в наибольшей степени эта особенность отличает характеристики Чайковского, данные им великому композитору Людвигу ван Бетховену (1770–1827). Чайковский глубоко и полно знал наследие этого величайшего из музыкальных гениев, однако знание и понимание художественного мира Бетховена коснулись лишь ума, но не расположили душу и сердце русского композитора. Одно из самых парадоксальных высказываний Чайковского касается именно Бетховена. Посвящая потомков в свои музыкальные пристрастия, Чайковский сделал несколько дневниковых записей о значительных отечественных и западноевропейских композиторах. В сентябрьской записи 1886 года читаем: «Начну с Бетховена, которого принято безусловно восхвалять и повелевается поклоняться ему как Богу. Итак, каков для меня Бетховен?

Я преклоняюсь перед величием некоторых его произведений, — но я не люблю Бетховена. Моё отношение к нему напоминает мне то, что в детстве я испытывал насчёт Бога Саваофа. Я питал (да и теперь чувства мои не изменились) к Нему чувство удивления, но вместе и страха. Он создал небо и землю, Он и меня создал, и, всё-таки, я, хоть и пресмыкаюсь перед Ним, — но любви нет. <…>

Бетховен заставлял меня <…> трепетать. Но скорее от чего-то вроде страха или мучительной тоски.

<…>

В Бетховене я люблю средний период, иногда первый, но, в сущности, ненавижу последний, особенно последние квартеты. Есть тут проблески, — не больше. Остальное хаос, над которым носится, окружённый непроницаемым туманом, дух этого музыкального Саваофа».

С одной стороны, Чайковский, используя столь высокое сравнение, не только признаёт свою зависимость от Бетховена, но и исповедует себя продолжателем дела великого предшественника. Ранее, в одной из музыкально-критических статей, он вполне соглашался с распространённым в конце XIX века мнением, что вся послебетховенская музыкальная литература представляла собой разработку материала, созданного Бетховеном. Ещё более откровенное заявление Чайковский сделал, вспоминая в собственной «Автобиографии» 1889 года о времени обучения в Петербургской консерватории: «<…> время от времени я заставлял себя разучивать симфонию Бетховена. Странно! Эта музыка настраивала меня на грустный лад и на неделю превращала в несчастного человека. С той поры меня заполнило неистовое желание сочинять самому, каковое при каждом соприкосновении с музыкой Бетховена прорывалось опять». Вот уж воистину, рождение музыки Чайковского из духа Бетховена!

С музыкой Бетховена Чайковский познакомился гораздо позднее, чем с сочинениями других композиторов. Годы увлечения музыкой в Училище правоведения и первое послеучилищное время прошли без сколько-нибудь заметного соприкосновения с бетховенским наследием. Более того, Чайковский довольно пренебрежительно отзывался тогда о сочинениях композитора, не имея о них, впрочем, ясного представления. Ситуация существенно изменилась после поступления Чайковского в Петербургскую консерваторию, где его учителями стали Антон Григорьевич Рубинштейн и Николай Иванович Заремба, оба страстные бетховенианцы и великолепные знатоки музыки Бетховена. Они передали своему ученику пиетет в отношении шедевров великого мастера и привили ему самое внимательное отношение к ним. Произведения Бетховена к середине XIX века уже во многом вошли в канон и служили высочайшими образцами того, к чему следует стремиться начинающим композиторам. Сильнейшее впечатление на Чайковского произвело исполнение сочинений Бетховена оркестром под управлением Рихарда Вагнера в феврале–апреле 1863 года, оставшееся для него своего рода идеалом на всю жизнь.

Бетховенским духом было проникнуто и московское окружение Чайковского. Николай Григорьевич Рубинштейн — выдающийся исполнитель оркестровых и фортепианных произведений Бетховена. Князь Владимир Фёдорович Одоевский — «главный бетховенианец» России XIX века, представитель поколения младших современников Бетховена, автор множества статей о композиторе и повести «Последний квартет Бетховена». Сочинения композитора составляли значительную часть репертуара московских концертов Русского музыкального общества. Исполнения многих произведений нашли отражение в музыкально-критических отзывах Чайковского, где получали восторженные, но при этом глубокие и содержательные оценки.

Как известный музыкальный публицист и талантливый литератор, Чайковский был привлечён к составлению популярной биографии Бетховена для петербургского журнала «Гражданин» в начале 1873 года. Напомним, что редактором этого издания в тот период был гениальный русский писатель Фёдор Михайлович Достоевский, любимым композитором которого был Бетховен. По-видимому, именно по инициативе Достоевского журнал приступил к публикации биографии Бетховена в изложении Чайковского. Статья под названием «Бетховен и его время» печаталась с продолжением в нескольких выпусках, однако, вследствие неизвестной причины, её публикация довольно скоро прекратилась.

Помимо того, что Чайковский регулярно проигрывал для себя сочинения Бетховена, однажды ему довелось дирижировать и публичным исполнением произведения композитора. Это была Девятая симфония Бетховена, венец его симфонического творчества. Исполнение состоялось на благотворительном концерте 25 ноября 1889 года в Москве и стало, несомненно, одним из самых важных фактов биографии и Чайковского-дирижёра, и Чайковского-музыканта вообще. Управление огромной массой людей, сосредоточение их воли, сведение упругих сводов конструкции бетховенского произведения — всё это имело огромное значение для Чайковского. Спустя два года, осенью 1891 года, Чайковский готовился дирижировать Четвёртой симфонией Бетховена, однако исполнение, после нескольких переносов, не состоялось.

И письма, и музыкально-критические статьи Чайковского изобилуют высокими оценками сочинений Бетховена. Русский композитор ставил своего предшественника в ряд выдающихся людей искусства всех времён и народов. По-новому в его рассуждениях выглядит распространённое сравнение Бетховена с Микельанджело — Чайковский объединяет их по признаку широты, силы, смелости, мрачного настроения, но вместе с тем совершенства формы и отсутствия лишнего.

Главным свойством, которое привнёс Бетховен в музыкальное искусство, стала, по мнению Чайковского, «субъективность». Это слово применялось русским композитором в значении «лирический», «искренний». Им Чайковский часто пользовался, характеризуя музыку не только Бетховена, но и свою собственную, подчёркивая тем самым принадлежность направлению, заданному предшественником.

Почему же сознание многочисленных достоинств музыки Бетховена, открытое причисление себя к его последователям и даже ощущение душевного родства всё-таки не стали для Чайковского той почвой, на которой могла бы родиться любовь к общепризнанным шедеврам последнего из венских классиков? Думается, что именно это сходство творческих намерений обоих композиторов, объяснимость для Чайковского мира Бетховена отталкивали русского композитора от своего великого предшественника. Восхищаясь совершенством бетховенских сочинений, серьёзно изучая их и стремясь многое перенять, Чайковский, видимо, не находил в них «утешения и подпоры», которые ощущал в музыке своего музыкального кумира Моцарта и которые так хотел передавать слушателям собственных произведений.
Александр Комаров,

ведущий научный сотрудник Российского национального музея музыки, кандидат искусствоведения
Made on
Tilda