Четвёртая симфония
П.И. Чайковский
Симфония № 4
Экземпляр первого издания партитуры
Москва: П. Юргенсон, 1880

Российский национальный музей музыки
Чуть ранее «Евгения Онегина» была начата работа над Четвёртой симфонией, а закончены эти два великих сочинения были почти одновременно, в ноябре-декабре того самого, тяжёлого 1877 года. Из писем Петра Ильича можно понять, что он сам ставил симфонию выше, чем оперу. На рубеже двух эпох жизненного пути композитора эта симфония открывает новые пути симфонического творчества Чайковского, став первой психологической драмой среди его сочинений.

Симфония стала итогом всего предшествующего творчества Чайковского, открыла новый этап, осветила более глубокие перспективы не только в симфонизме самого композитора, но и, без преувеличения, в развитии симфонического жанра в целом.

Чайковский не любил отвечать на прямые вопросы о программном содержании своих сочинений («обыкновенно, когда по поводу симфонической вещи мне предлагают этот вопрос, я отвечаю: никакой»).

Но на этот раз композитор отступил от собственного правила. Возможно, дело было в желании порадовать своего лучшего друга, которому посвящена Четвёртая симфония – а именно Надежду Филаретовну фон Мекк, с которой незадолго до этого завязались отношения по переписке и которая стала оказывать Петру Ильичу значительную и столь необходимую ему материальную поддержку.

Именно в письме к Надежде Филаретовне Пётр Ильич подробнейшим образом раскрыл программу новой симфонии. Впрочем, возможно, что поступая так из чувства благодарности, Чайковский мог тем не менее и не открыть самое сокровенное, а только лишь приблизиться к нему. Письмо изобилует описаниями тем рока, фатума, сладких и нежных грёз, светлых манящих образов, и даже конкретными сценками бытового характера, а также картинами праздничного народного веселья. Словесные пояснения автора более чем подробны. Однако в конце письма Чайковский делает весьма знаменательную приписку: «Сейчас, собираясь вложить письмо в конверт, перечёл его и ужаснулся той неясности и недостаточности программы, которую вам посылаю. В первый раз в жизни мне пришлось перекладывать в слова и фразы музыкальные мысли и музыкальные образы. Я не сумел сказать этого как следует…»

Но ведь симфония совсем не похожа на прикладную музыку, живописующую картинки быта, легко поддающиеся словесному описанию! Это противоречило художественным принципам Чайковского. К тому же чуть позже Пётр Ильич пишет в письме к С.И.Танееву: «…программа эта такова, что формулировать ее словами нет никакой возможности… Но не этим ли и должна быть симфония, то есть самая лирическая из всех музыкальных форм? Не должна ли она выражать всё то, для чего нет слов, но что просится из души и хочет быть высказано?»

Но тем не менее в обоих письмах Чайковский определяет главную мысль, «зерно» симфонии как тему рока, неумолимой судьбы, строя структуру произведения по подобию бетховенской Пятой симфонии. Впервые тема «человек и судьба» стала главным содержанием его сочинения. Эта целостная идея объединяет очень разнородный музыкальный материал четырёхчастной симфонии, скрепляет его воедино.

Ни Рубинштейн, ни Ларош, ни Танеев не оценили симфонию в полной мере – вероятно, успех «Евгения Онегина» перекрыл впечатление от неё. У московской публики сочинение также не получило признания и около десяти лет не исполнялось. Такая реакция на симфонию стала одной из причин того, что Чайковский еще несколько лет после этого не обращался к крупной симфонической форме.

И в целом «Евгения Онегина» и Четвёртую симфонию можно считать сочинениями, завершающими значительный творческий этап, своеобразным «прощанием» с молодостью, вступлением в полосу поисков, болезненных, но необходимых.
Екатерина Мечетина,

Заслуженная артистка Российской Федерации
Made on
Tilda