Татьяна
М. Н. Климентова, первая исполнительница роли Татьяны в опере Чайковского «Евгений Онегин»

Москва, [1879]
Как ни странно, у заглавного героя оперы «Евгений Онегин» нет такой же музыкальной характеристики, делающей этого персонажа незабываемым, какую Чайковский подарил Татьяне. Несмотря на то, что автор оперы наделил Онегина прекрасными ариями и дуэтами, всё же его музыкальному образу чего-то не хватает, чтобы стать главным героем не по формальным признакам, а по любви автора к этому образу.

Есть версия, что первыми по времени сочинения строками «Евгения Онегина» были вступительные аккорды сцены письма Татьяны. И нет сомнения, что образ оперы возник в сознании автора сразу как лирическая трагедия.

Перед Чайковским и его соавтором по работе над либретто Константином Шиловским стоял вопрос – какие стихи взять из Пушкина? И сразу оказалось, что у Пушкина само письмо Татьяны недостаточно длинное для такой волнующей, важнейшей сцены. Выход был найден – пушкинский текст, начинающийся обращением поэта к Татьяне: «Погибнешь, милая, но прежде…» был переделан и стал звучать от первого лица – «…пускай погибну я, но прежде я в ослепительной надежде блаженство тёмное зову, я негу жизни узнаю, я пью волшебный яд желаний…» и так далее. И тем самым Татьяна сразу выходит на первый план! Ещё никогда героиня русской оперы не выражала свои чувства так открыто и даже дерзко. То, что в год написания романа в стихах возможно было сказать только от лица автора, почти полвека спустя героиня смогла спеть сама, и это было даже вызывающе – но это было открытие!

«Я влюблён в образ Татьяны», – писал Чайковский. Онегина же он называл «холодным денди, до мозга костей проникнутым светской бонтонностью». Между пушкинским Онегиным и Онегиным Чайковского несколько десятилетий, и за эти годы восприятие образа изменилось – и из «опаснейшего чудака» он стал просто скучающим светским львом.

Облик же Татьяны больше всего привлекает слушателя, ей отданы лучшие, вдохновеннейшие страницы музыки. Пожалуй, лучше всего раскрывается её образ в тех строках, где Пушкин говорит, что Татьяна

«…от небес одарена

Воображением мятежным,

Умом и волею живой,

И своенравной головой,

И сердцем пламенным и нежным…»

Именно такой видел свою героиню Чайковский. «Татьяна, – говорил он – не только провинциальная барышня, влюбившаяся в столичного франта. Она – полная чистой женственной красоты девическая душа, ещё не тронутая прикосновением к действительной жизни; это мечтательная натура, ищущая смутно идеала и страстно гоняющаяся за ним. Не видя ничего подходящего к идеалу, она остаётся неудовлетворённой, но покойной. Но стоило появиться лицу, по внешности отличающемуся от среды пошло-провинциальной, она вообразила, что это – идеал, и страсть охватила её до самозабвения. Пушкин превосходно, гениально изобразил мощь этой девической любви…»

Музыка, рисующая во всех подробностях образ Татьяны – это красивые, объёмные пластичные мелодии, дышащие подлинным чувством, передающие каждое движение души героини. Первое знакомство с её образом происходит ещё до поднятия занавеса, а в сцене письма она из наивной мечтательной девочки превращается в любящую девушку, смелую и страстную. Сменяя одна другую, темы увлекают нас вслед за всё более и более поглощаемой страстью Татьяной, искренней, пылкой и решительной. В последнем разделе письма – необычайное по силе эмоциональное нарастание: от нежности пленительной кантилены на словах «Кто ты, мой ангел ли хранитель, или коварный искуситель?..» до самозабвенно-пламенного призыва «Я жду тебя! Единым словом надежды сердца оживи, иль сон тяжёлый перерви…»

Какой ответ ожидает несчастную Таню, слушателю ясно ещё до слов Онегина… С первыми звуками оркестра, с первыми репликами Татьяны Чайковский готовит нас к неизбежному. Действие, достигшее вершины напряжённости в сцене письма, получает первую, ещё неполную развязку. Где-то звучит беспечный девичий хор, по принципу контраста делая холодную отповедь Онегина ещё более мучительной и убийственной. Содержания первого акта хватило бы на целую романтическую поэму о первой любви и первом разочаровании. Но жизнь идёт, за юностью приходит зрелость.

Элегантной, небыстрой, спокойно-приветливой мелодией рисует Чайковский образ новой, замужней Татьяны на петербургском балу. Эта тема не говорит о душевных волнениях Татьяны, а создаёт тот образ «величавой» и «небрежной» «законодательницы зал», который описан Пушкиным.

Но не во всём Чайковский точно следует за поэтом. По роману, при встрече с Онегиным Татьяна не обнаруживает внутреннего волнения.

«…ей ничто не изменило:

В ней сохранился тот же тон,

Был так же тих её поклон»

Но Чайковский добавляет в текст фразу, сказанную как бы про себя – «О Боже! Помоги мне скрыть души ужасное волненье!»

Автор пользуется здесь одним особым средством, которым располагает оперный композитор: Онегин, Татьяна и её муж князь Гремин (кстати, это тоже изобретение для оперы – у Пушкина фамилия мужа Татьяны не называется) ведут учтивую светскую беседу, а в это же самое время в оркестре звучит страстная, рвущаяся наружу тема любви и страданий Татьяны, рассказывая нам о тщательно скрываемом под маской светского спокойствия пожаре в душе героини.

Кульминация последней сцены, как и у Пушкина – монолог Татьяны «Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была». Мгновенно вспыхнувшая страсть Онегина, бесплодная и эгоистичная, не более чем запоздалое отражение чувства Татьяны, поднимает последнюю волну драматического напряжения. Готов замкнуться «большой круг» событий. Монолог Татьяны ­ – это взволнованная исповедь со сменой печальных воспоминаний, горьких укоров и пламенных порывов, где гениальные стихи и гениальная музыка становятся единым целым, потрясающим силой драматического воздействия.

Если Татьяна Чайковского вобрала в себя всё лучшее, чем так богато одарил свою героиню Пушкин, то этого нельзя сказать об Онегине. Чайковский отнёсся к нему, пожалуй, суровее, чем Пушкин, сделав акценты на его холодности и бесчувственности в первых актах – по сути, композитор прошёл почти что мимо горьких мыслей и чувств Онегина после гибели Ленского от его руки, например. Но в самом конце Чайковский и к нему испытывает сострадание, страстная речь Онегина в последней сцене сопровождается музыкой благородной, полной красоты чувства. В этой сцене он уже не тот холодный резонёр, что вначале! Он вызывает жалость. Но всё-таки не больше! И заключительная сцена воспринимается как трагедия Татьяны – нежной, цельной, любящей, самоотверженной и верной души, а не как трагедия Онегина.

Первые постановки «Евгения Онегина» заканчивались нежными объятиями Татьяны и Евгения, а также внезапным появлением супруга Татьяны, князя Гремина. Такая развязка вызывала недовольство публики, поэтому Чайковский переделал заключение оперы, максимально приблизив его к оригиналу. И Татьяна для нас навек останется гениальным женским образом русского искусства, сотворчеством двух гениев, воплощением чистосердечия, страстности, искренности, но одновременно и чистоты, благородства и чести.
Екатерина Мечетина,

Заслуженная артистка Российской Федерации
Made on
Tilda